Тамара Ивановна умирала в среду. Обычный ноябрьский день, мокрый снег за окном палаты, и капельница считала секунды тише, чем настенные часы. Нелли сидела на краешке стула, держала мамину руку и чувствовала, как та остывает прямо в её ладонях, медленно, по миллиметру. Три месяца от диагноза до этой палаты. Три месяца, за которые Тамара Ивановна усохла на два размера, а голос её, всегда низкий и ровный, стал похож на шелест газетных страниц. — Нелли. — Я тут, мам. Запах хлорки, смешанный со сладковатым запахом лекарств, щипал глаза...