Она возвращалась домой, и каждый раз, когда ключ поворачивался в замочной скважине, ей казалось, что она заходит не в квартиру, а в тюремную камеру, в которую попала пять лет назад. Звали её Надежда, и это имя давно стало насмешкой, потому что никакой надежды у неё не осталось — ни на любовь, ни на уважение, ни даже на обычный человеческий покой. Ей было сорок четыре, а выглядела она на все пятьдесят пять. Серое лицо, грустные глаза, спина, согнутая под тяжестью жизни, которую она тащила на себе, как ломовая лошадь, не смея сбросить груз...

Я поворачивал ключ в замке, уже зная, что за дверью меня ждёт не тепло домашнего очага, а ледяной молчаливый укор. Прошло тридцать минут с тех пор, как я выехал от матери, а предчувствие чего-то непоправимого сжимало грудь тугой пружиной. В руках я нёс пустую банку из-под варенья — мать настояла, чтобы я вернул её, хотя могла бы выбросить. Мелочь, но именно из таких мелочей состояла вся моя жизнь последних лет. Дверь открылась прежде, чем я успел нажать на ручку. Ирина стояла в прихожей, бледная, с поджатыми губами...