Створка не шла с весны. Семён снял её с петель, положил на две табуретки посреди горницы и провёл рубанком по разбухшему нижнему краю — стружка пошла тонкая, сыроватая. Дарья стояла у окна и счищала ножом старую замазку с рамы, ссыпая крошки в подставленный совок, чтобы не сорить на выскобленный пол. — Кирпича бы достать к малой печи, — сказала она, не оборачиваясь. — Две штуки треснули. До морозов бы перебрать. — Переберу. Вот с крыльцом кончу, там ступень нижняя совсем гуляет, — Семён примерил створку к раме, поглядел на просвет и снял ещё стружку...

— Не поеду. И не проси. — Глеб, у неё муж в реанимации. Четвёртые сутки. — Алина. — Он поставил кружку на стол так, что чай плеснул на цветастую клеёнку. — Я слышу тебя. Слышу каждое слово. И отвечаю: нет. Алина не отодвинулась, не повысила голос. Она просто взяла салфетку и промокнула лужицу рядом с кружкой. Потом сложила салфетку вчетверо и положила к краю стола. — Там ребёнок, — сказала она. — Семь лет. — Знаю, сколько ему лет. — Знаешь. Значит, знаешь, что он один сейчас. Вера в больнице сутками...