— Ты выгнал мою дочь-подростка из её комнаты спать на кухню на раскладушке, потому что приехал твой друг с женой и им надо где-то уединиться? Ты сказал девочке, что она должна уступить взрослым дяде и тете? Ты в своем уме? Это её дом, а не ночлежка для твоих приятелей! Вышвыривай своих гостей сию же минуту, и сам катись за ними следом! Я не позволю унижать своего ребенка! — голос Марины был негромким, но в нём скрежетала сталь, от которой у нормального человека по спине побежали бы мурашки. Она стояла в дверном проеме кухни, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки пальцев...

Кухня ресторана «L’Orangerie» напоминала операционную, где вместо скальпелей блестели японские ножи, а вместо крови кипели соусы стоимостью в среднемесячную зарплату москвича. Здесь не пахло едой. Здесь пахло амбициями, стерильной сталью и ледяным страхом ошибки. Максимилиан Громов, шеф-повар, чье имя произносили с придыханием кулинарные критики от Садового кольца до Парижа, стоял над кастрюлей с консоме из цесарки. До новогоднего банкета для городской элиты оставалось ровно три дня. Это должен был быть его триумф...