Степан Михайлович ослеп не сразу. Это было бы, наверное, легче — когда в один момент, и всё, и уже привыкаешь к новой жизни. А у него свет уходил постепенно, месяц за месяцем, как будто кто-то медленно прикручивал фитиль керосиновой лампы. Сначала пропали краски — всё стало серым и размытым. Потом начали исчезать очертания. Потом и очертания пропали, осталась только серая мгла, а потом и она погасла. Он ещё успел запомнить лицо жены. Специально смотрел на неё подолгу, пока мог. Нина смущалась, говорила: «Стёпа, ну что ты уставился, я некрасивая стала, постарела»...

Он улыбался, а глаза работали. Прошлись по двору, по навесу, по моей лодке, мокрой, в свежей грязи по днищу. Задержались на лодке чуть дольше, чем надо. — Далеко ходил? — Сети проверял, — сказал я. — Хорошее место, тихое, — сказал он, оглядывая берег. — А на том берегу, у Северной Губы, не бываешь? Говорят, рыба там стоит. Северная Губа. Там, где была их палатка. Где висела куртка Олега. — Не хожу, — сказал я. — Далеко и делать там нечего. — А кто-то ходит, — обронил он. — Палатку там, говорят, видели...