Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

Ирина сняла крышку с кастрюли и почувствовала, как по кухне поплыл запах грибов, лука и укропа, тот самый запах, ради которого она в субботу встала в пять утра и два часа ходила по мокрому лесу. — Что-то жидковато, — сказала Валентина Николаевна, зачерпнув ложкой и подняв ее на уровень глаз, будто изучала анализ крови. Ирина промолчала. Она стояла у плиты в старом байковом халате, волосы забраны в хвост, руки еще пахли землей, сколько ни мыла их хозяйственным мылом. — Мама права, — сказал Виктор, не поднимая головы от телефона...