— Только коробки у обувницы не двигай, там у тёти сортовая герань и банки с протёртой смородиной, а письменный стол твой мы сейчас быстренько развинтим и на лоджию вынесем. Муж произнёс эту фразу бодрым, нарочито будничным тоном, стряхивая рукавом демисезонной куртки капли октябрьского дождя и проталкивая через порог шестой по счёту клетчатый баул с перемотанной синей изолентой ручкой. Я застыла в проёме прихожей, так и не успев положить на комод кожаную папку с поэтажными чертежами и ведомостями осмотра кровель...

Рулон васильковых обоев лежал у мусоропровода, перевязанный бельевой верёвкой. Нина Павловна поставила на пол ведро с рассадой и сразу поняла, что это её рулон. Верёвку она узнала бы где угодно: сама вязала узел в восемьдесят девятом, когда Виктор снимал старые обои перед тем, как клеить эти. Запах она почувствовала ещё на лестнице. Клей. Свежий, мучной, с кислинкой. Дверь в квартиру была не заперта. Она прошла по коридору в уличных калошах. Земля с них отваливалась пластами на линолеум, и обычно за это полагался вздох Аллы из кухни...

Виктор позвонил с порога: заведёт коллегу на чай. Галина достала мамин сервиз и синюю папку, которую две недели прятала в комоде. Что в ней лежало и почему гостья не допила чай? Галина резала хлеб тонко, почти прозрачно, как учила мать, и слушала, как в прихожей щёлкает замок. Хлеб был вчерашний. Свежий она не покупала уже третью неделю. Телефон зазвонил, когда она ставила нож на доску. - Гал, я сейчас буду, - сказал Виктор. Голос у него был бодрый, с той лёгкостью, которую он обычно держал для посторонних...