— Только коробки у обувницы не двигай, там у тёти сортовая герань и банки с протёртой смородиной, а письменный стол твой мы сейчас быстренько развинтим и на лоджию вынесем. Муж произнёс эту фразу бодрым, нарочито будничным тоном, стряхивая рукавом демисезонной куртки капли октябрьского дождя и проталкивая через порог шестой по счёту клетчатый баул с перемотанной синей изолентой ручкой. Я застыла в проёме прихожей, так и не успев положить на комод кожаную папку с поэтажными чертежами и ведомостями осмотра кровель...

Виктор носит рубашки только в клетку. Синюю, зелёную, коричневую, серую. За тридцать шесть лет брака я ни разу не видела его в однотонной, даже на свадьбе у сына он был в клетчатой, под пиджаком, и сноха потом долго смеялась над фотографиями...

— Мам, ты серьёзно сейчас? Из-за какой-то шубы? — Павел стоял в дверях кухни, и в его голосе была та самая обречённая усталость, которая за годы брака стала для Анны хуже любого крика. — Ну правда, Ань. Ну что ты как маленькая. — Как маленькая? — Анна медленно поставила чашку на стол. Кофе расплескался, тёмное пятно расползлось по светлой столешнице, которую она выбирала сама, вникая в каждую текстуру, потому что это была её кухня, её квартира, её жизнь. — Павел, твоя мать только что сказала, что моя шуба — это «неприлично» и что я «выпендриваюсь перед людьми»...