Я легла в десять утра, а в одиннадцать позвонили в дверь — три коротких, как звонят свои. Костя открыл раньше, чем я успела встать. Я услышала, как в коридоре стукнула о стену сумка, как свекровь спросила про погоду и как Лена сразу прошла на кухню, не разуваясь до конца — у неё сапоги на молнии, она их всегда снимает уже у стола. Я натянула халат и вышла. Волосы после смены стояли как попало, глаза не открывались. — Ирочка, ты спишь, что ли? В одиннадцать? — Тамара Петровна поставила пакет на тумбочку и оглядела меня...

Давным-давно, еще при Союзе, акушерка Верочка, вытирая влажный лоб тыльной стороной запястья, положила мне на живот тяжелый, горячий сверток, туго замотанный в байку. – Ну, Нинка, – тяжело выдохнула она, опираясь рукой о край каталки. – Богатырь. Крупный какой. Я тогда дышать боялась. Смотрела на красное сморщенное личико, на крошечный пульсирующий родничок, и была уверена, что теперь-то в моей квартире всегда будет шумно. Если бы мне, молодой дурочке, вцепившейся побелевшими пальцами в жесткую больничную пеленку, показали, чем это закончится...