– Мы продадим твою долю в квартире родителей. Деньги пойдут сыну, – сказал Андрей и стукнул указательным пальцем по клеёнке. Я стояла у плиты с шумовкой. Борщ булькнул. Палец стукнул ещё раз, уже сильнее. – Ты слышала? Слышала. Семь лет я слышала похожее. Только раньше это было «подумай», «надо бы», «мальчик снимает угол». Теперь он сказал «мы продадим». Будто доля уже не моя, а наша, и решение уже лежит в ящике вместе с его ключами. Квартира в Туле. Двушка родителей. После отца осталась на двоих с Верой...

— Я свою долю в этой квартире продам чужим людям, если не выплатишь мне половину прямо сейчас! — голос Марины сорвался на тот самый ультразвуковой визг, от которого в детстве у меня всегда закладывало уши, а сейчас жалобно звякнули хрустальные подвески на старой советской люстре. Она стояла посреди нашей кухни в своем дорогом, но уже начавшем терять лоск кашемировом пальто, не сняв уличных сапог. Грязный снег с подошв медленно таял, оставляя темные лужицы на выцветшем линолеуме, который еще наш папа стелил в конце девяностых...