— Дом со двором продать, землю под него же и отдать, а пасеку… да куда её, одна возня. Деньги пополам — по совести, как наследники. Чего тут думать. Ермолай сказал это легко, по-деловому, отодвигая от себя недопитую чашку. На столе ещё стояли поминальные тарелки — сороковины только-только разошлись, последние соседи отскрипели калиткой, и в доме осталась та особая гулкая тишина, какая бывает, когда из четырёх стен наконец вынесли гроб, а потом и всех, кто над ним вздыхал. Отцу было восемьдесят четыре...

Телята почуяли Наталью раньше, чем она отворила дверь. Заслышали шаги по мёрзлой земле, заворочались в загородке, потянулись мордами к жердям, и рыжий, со звёздочкой во лбу, замычал коротко и просительно, как мычат на пустую кормушку. Наталья сунула руку в первый ясель, провела ладонью по дну. Под пальцами лёг тонкий слой запаренной резки, чуть притрушенной отрубями, и дерево прощупывалось насквозь, хотя со вчерашней вечерней дачи там должно было остаться куда больше. — Чего ж вы пустые стоите, — сказала она телёнку...