Итак, печи были протоплены. Окна прослезились на короткое время, но быстро просохли. В столетнем доме моем исчезла предосенняя свежесть. Два ведра чистой речной воды стоят на кухне, рюкзак с харчами разобран, стол свободен от лишних бумаг. Телефон отключен, а ворота не заперты. Пусть идет ко мне кто хочет, я буду рад каждому. Только я‑то знаю, что никто не придет, покуда не позовешь. У меня все есть для усиленного труда. Я одинок и свободен, я согрет, ноги обуты в теплые мягкие валенки. И главное, никуда не спешу...

Грязь в деревне Завалье была живой. Она не просто покрывала землю — она дышала. Чавкала, тяжело вздыхала, пуская пузыри болотного газа, и тянулась к резиновым сапогам с голодной, почти осознанной яростью, норовя стянуть их с ног, а следом — утянуть и самого человека. Павел, молодой столичный любитель антиквариата, приехавший в эту глушь искать чудом уцелевшие дореволюционные иконы, старинную утварь и редкие книги в полуразрушенной церкви, стоял на краю единственной улицы и смотрел вслед уезжающему «уазику...