Галина случайно услышала разговор свёкра с мужем. Одна фраза перевернула всё, что она знала о своей семье. И о себе самой. Галина услышала всё случайно. Она шла из ванной в спальню, босиком по холодному ламинату, и остановилась в коридоре, потому что Костя говорил по телефону на кухне. Дверь была приоткрыта. Голос свёкра в динамике звучал так отчётливо, будто Геннадий Павлович сидел за столом рядом. Она не собиралась подслушивать. Просто замерла, как замирают, когда слышат своё имя. - Ты мне скажи честно, Костян...

«Он ушёл сам, — говорила мама. — И слышать о нём не хочу.» Она произносила это как приговор. Без злости, без слёз, просто как факт, который уже не обсуждается. Я слышала это с четырнадцати лет. С девяносто четвёртого. Апрель 2026-го. Хрущёвка на Перовской, пятый этаж. Месяц после похорон. Обои в маминой комнате уходили пластами: сначала бежевые, потом зелёные в цветочек, потом коричневые с ворсом, советские, из восьмидесятых. Тридцать лет слоёв. Она никогда их не снимала, только клеила сверху. Аккуратно, слой за слоем...