Семь лет назад, в один из серых ноябрьских вторников, мама позвонила мне. Сквозь электронный гул, кашель чужих людей и металлический голос из репродуктора, монотонно объявляющий: «Талон П-пятнадцать, пройдите в окно номер шесть», – пробился ее бодрый, почти праздничный тон. - Светик, мы тут с Павликом в МФЦ сидим, документы на регистрацию подаем. Дарственную оформили на бабушкину квартиру. Ты же не в обиде? Ему сейчас нужнее, он же мужик, семью строить надо. А тебе мы потом, чуть попозже купим квартиру, обязательно скинемся и поможем...

«Он ушёл сам, — говорила мама. — И слышать о нём не хочу.» Она произносила это как приговор. Без злости, без слёз, просто как факт, который уже не обсуждается. Я слышала это с четырнадцати лет. С девяносто четвёртого. Апрель 2026-го. Хрущёвка на Перовской, пятый этаж. Месяц после похорон. Обои в маминой комнате уходили пластами: сначала бежевые, потом зелёные в цветочек, потом коричневые с ворсом, советские, из восьмидесятых. Тридцать лет слоёв. Она никогда их не снимала, только клеила сверху. Аккуратно, слой за слоем...