Варя ненавидела ежегодные медосмотры. Не боялась, не стеснялась – именно ненавидела, тем ровным, тупым раздражением, с каким люди ненавидят очереди в почтовых отделениях. Всё в этих медосмотрах было притворным: притворные врачи, которые смотрели на тебя три секунды и спрашивали “жалобы есть?” уже не глядя; притворные пациенты, которые одинаково отвечали “нет”; притворные печати, которыми хлопали по картам, будто от этого что-то зависело. Все понимали, что это формальность для допуска к работе, и понимали одинаково хорошо – и врачи, и те, кто стоял перед ними...

Двадцать минут свекровь простояла на коленях перед моей раковиной. — Не трожь, Маша, — сказала она, когда я сунулась подхватить её под локоть. — Сама. За потоп из-под этой раковины она три года отдавала дочери по одиннадцать тысяч с пенсии. Таня ей рассказала, что у нас тут ночью сорвало трубу и залило соседа снизу, и попросила: только Маше не говори. Свекровь и платила молча. Посмотреть своими глазами она пришла только в то утро, в начале ноября, без двадцати восемь. Разуваться она не стала, только...