— У тебя были голоса? — Демьян, голос, не слова, только интонация. — Демьян брат? — Да. — Живой? — Нет, сорок первый год, Вязьма. — Ты отвечал? — Нет, понял, что не настоящее, сразу. Настоящий голос идет со словами, этот шел без слов, только как говорит. Ничто, это бывает от голода и холода вместе. На Ангаре один раз тоже было. — Ты до трех суток ходил в одиночку всегда? — Да. — Почему не взял никого? — Двое шумнее, двое оставляют двойной след. Двое едят вдвое, если случится долго. — Рота не могла помочь? — Рота не умеет так, я сам не умею так с другими...

Двадцать минут свекровь простояла на коленях перед моей раковиной. — Не трожь, Маша, — сказала она, когда я сунулась подхватить её под локоть. — Сама. За потоп из-под этой раковины она три года отдавала дочери по одиннадцать тысяч с пенсии. Таня ей рассказала, что у нас тут ночью сорвало трубу и залило соседа снизу, и попросила: только Маше не говори. Свекровь и платила молча. Посмотреть своими глазами она пришла только в то утро, в начале ноября, без двадцати восемь. Разуваться она не стала, только...