— Шарик! Ах ты ж, разбойник! Опять чего-то из леса приволок? Баба Нюра стояла на крыльце, вытирая руки о передник. Утро было майское, тёплое. В палисаднике цвела сирень. Над огородом гудели пчёлы. Шарик бежал через огород от леса. Рыжий, лохматый, с белым пятном на морде и одним ухом торчком, другим висячим. Дворняга дворнягой. Но умный, как человек. Он нёс что-то в зубах. Осторожно, бережно. Как носят яйца. Добежал до крыльца. Положил ношу к ногам хозяйки. Сел. Завилял хвостом. И посмотрел на неё с такой гордостью, будто принёс золото...

Нюра Лукина вернулась в деревню с годовалой дочкой и алюминиевой ложкой в кармане. На ложке были нацарапаны чужие буквы. Деревня считала месяцы. Нюра считала, сколько раз ей придётся соврать. Первую ложь она приготовила ещё на дороге. Дорога от станции схватилась первым ледком. Нюра шла по обочине: там сапоги держало лучше. Дочь сидела у неё на левой руке, в немецком одеяле, перетянутом верёвкой накрест. Узел оттягивал правую. Двенадцать вёрст. Она считала столбы. Столбов не было, их спилили на дрова, остались ямки со льдом на дне...