— А я тебе говорю, Риточка, машину ей чужой мужик купил! Не рассказывай мне сказки про её зарплату. Я эту жизнь знаю от и до, сама замужем тридцать лет и людей насквозь вижу! — голос моей старинной приятельницы Любы легко перекрывал гул парикмахерского фена. Я сидела в соседнем кресле, надежно спрятанная за высокой перегородкой и слоем фольги на волосах. Мастер Танечка как раз смешивала краску для корней, когда из-за ширмы донеслись эти удивительные подробности моей биографии. — Думаешь, честным трудом на такой аппарат накопишь? Держи карман шире! Там цена — как две мои дачи вместе с участками...

– Вите дом заводить, ему надо. А ты девка, наживёшь, – сказала мать и сунула Эльвире одну подушку в застиранной наволочке, пока брату грузили в машину ковры, холодильник и сервиз. Подушка была перьевая, тяжёлая с одного угла, где перо сбилось комом. Наволочку когда-то перешили из казённой простыни, и у шва ещё проступал синий штамп прачечной, выгоревший до серого. Стоял июнь девяносто пятого. Грузовик подогнали задом к самому подъезду, водитель откинул борт и теперь стоял у колеса, прикидывая, сколько ещё ходить на третий этаж...