В день, когда всё кончилось, Вера поставила будильник на шесть утра и сварила кашу. Овсянку на воде, без сахара, как любил Паша. Он спустился к завтраку, уже одетый, при галстуке — вёл переговоры с логистами. Вера налила чай, подвинула тарелку. Паша глянул в телефон и сказал, не поднимая глаз: — Кстати, документы готовы? — Какие? — Ну ты даёшь. По дому. Я же говорил. Переоформляем на маму, чтобы под арест не попало, если с бизнесом что. Вера помедлила. Ложка застыла над кашей. Она помнила этот разговор...

— Ты живешь здесь исключительно из милости. В доме моего сына, запомни это раз и навсегда. Глеб Борисович не повышал голоса. Он вообще никогда не кричал — в его представлении крик был уделом мелких клерков, базарных торговок и людей с нестойкой нервной системой. Он аккуратно промокнул тонкие, сухие губы льняной салфеткой, сложил её пополам и положил рядом со своей тарелкой, на которой лежал идеально отрезанный кусок запечённой семги. — Из милости, Глеб Борисович? — переспросила Вера. Рука её со столовым ножом замерла над огурцом...