Подьячий поднял глаза от документа и посмотрел на стоящего перед ним человека так, как смотрят на муху, севшую не на тот стол. Стоявший был немолод, широкоплеч, одет в потёртый зипун, и от него пахло дорогой, потом и ещё чем-то кислым, чему подьячий не мог подобрать названия. — Чего надобно? — Жалованье, - сказал тот хрипло. - За девятнадцать лет. Подьячий перестал писать. Перо замерло над бумагой, и капля чернил шлёпнулась на край столбца, расползаясь кляксой по казённому делу. Девятнадцать лет...