Мать опустили в мёрзлую землю в понедельник, а во вторник Никита встал к трактору. Шестеро детей остались в избе — младшему неделя, старшей пятнадцать. Дарья вышла на крыльцо, прислушалась к плачу за спиной и поняла: отныне её имя — мама. Никита стоял посреди двора и смотрел на свои руки. Большие, в вечных трещинах, с несмываемой чернотой под ногтями — руки тракториста, привыкшие к рычагам и железу. Сейчас они беспомощно висели вдоль тела, и он не знал, куда их деть. Из дома доносился плач. Не один — сразу несколько голосов, перебивающих друг друга, сливающихся в сплошной гул...

В третий класс вошла девушка с косами до пояса и острым, как лезвие, страхом в сердце. На задней парте сидел мальчик, который уже умер однажды — и воскрес, чтобы никому не верить. Она ещё не знала, что эта встреча расколет её жизнь на «до» и «после». Телега остановилась у покосившихся ворот. Лидия спрыгнула на раскисшую землю, и ледяная жижа тут же хлюпнула под туфлями, забрызгала чулки. Возница, молчаливый дед в драном армяке, кивнул на дом с облупленной вывеской «Школа» и, не прощаясь, хлестнул лошадь...

Серый день, промозглый и сырой, встретил Стаса у двери порывами колючего ветра, который сразу же набросился на него, надеясь испугать и заставить вернуться в спасительное тепло. Он пронизывал Стаса до костей, пробираясь под куртку, плевался в лицо мокрым снегом, заставлял свинцовое небо давить ему на плечи. Но Стас стоял на пороге, щурясь от ставшего непривычным света, и с жадностью вдыхал холодный, но свободный воздух. Двадцать пять суток, проведённых в бетонной клетке, казались вечностью. Запах...