- Сынок, ты пойми, у тебя своя жизнь налажена, а Герману без угла никак, - Варвара Семёновна прижала ладонью к клеенке лист с круглой гербовой печатью. Роман Дмитриевич замер в дверях веранды с чугунным колосником в руках. Спецовка на плечах промокла от сырости, пальцы въелись в сажу от дымохода, который он прочистил перед первыми заморозками. За спиной во дворе остывал грузовичок, доверху набитый сухими березовыми чурками. - Что это, мам? - спросил Роман. Голос прозвучал глухо, без злобы, но эмалированная кружка на столе мелко звякнула о край блюдца...

— Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается, — Тамара Васильевна резко дернула тесьму на корсете, так что у Веры перехватило дыхание. — Втяни живот, говорю. Кому ты еще сдалась в свои двадцать семь с твоей работой в архиве и вечными пирожками на ночь? — Мама, перестань, — тихо отозвалась Вера, глядя на свое отражение в узком зеркале платяного шкафа. Шкаф помнил еще ее школьные банты и облупившуюся полировку. На Вере было простое платье цвета топленого молока, купленное на вещевом рынке у вокзала со скидкой, потому что по подолу разошелся шов...

Однажды утром помещик Константин Левин выходит в поле не распоряжаться, а косить. Он встаёт в общий ряд наравне с крестьянами, а после работы садится обедать с ними же, из одной на всех чашки. Эту сцену Лев Толстой написал в третьей части «Анны Карениной», и она до сих пор остаётся одним из самых убедительных эпизодов о том, как быстро может истончиться сословная граница за общим столом. Дальше — что именно происходит в тексте, что ели косцы в поле и почему сам Толстой знал этот опыт не понаслышке...