Клавдия Романовна подошла ближе, села на край узкой кровати, и в ее сухом, обычно непроницаемом голосе впервые прозвучала настоящая теплота. — Двадцать три года я служу в этом доме, и двадцать три года молчу о многом, что видела. Но сегодня, глядя, как этот человек, — она кивнула в сторону, где, судя по всему, за стеной находился кабинет, — как этот человек подкладывает вам платок в сумку, я вспомнила кое-что. Кое-что, что хранила покойная хозяйка, мать Арсения Викторовича, в своей шкатулке для писем...