Представьте себе картину: декабрьский Петроград стынет в промозглой дымке, в гостиничном номере при тусклом свете керосиновой лампы тридцатилетний мужчина с копной золотистых волос выводит на клочке бумаги строки, которым суждено стать его литературным завещанием. Чернил нет — и он пишет собственной кровью. «До свиданья, друг мой, до свиданья…» — эти слова звучат как тихий вздох, как последний поцелуй уходящей эпохи. Наутро поэта не станет. Но пройдёт сто лет — и мы всё так же будем перечитывать...