У меня в семье про Афган не принято особо говорить. Не потому что запрещали или страшно — просто, видно, слишком тяжело вспоминать. Дядя служил там в начале восьмидесятых. Вернулся, но, как мы потом поняли, не совсем. То есть физически он дома, с нами. А глаза у него — как будто до сих пор там, в пыли, в горах. Иногда за столом, особенно если соберёмся и кто-нибудь случайно заденет тему, он может тихо сказать: — Там... всё было по-настоящему. И замолкает. И сразу в комнате становится тишина, такая, знаете, плотная...