Вот представьте. Зима 1700. В центре Москвы на Красной площади горят костры, освещая место будущей казни. Князь-кесарь Ромодановский страшным и чуть хриплым голосом зачитывает что-то вроде следующего: «За измену и нерадение делу государеву казнить боярина и князя Ивана Трубецкого да товарища его Автонома Головина, что наряд не уберегли да королю свейскому отдали, государю не прямили и изменяли, руку королю целовали и ..» Голос тонет в криках улюлюкающей толпы, на эшафот выводят осунувшихся, еще вчера всевластных аристократов и палач с нахрапом дважды опускает топор...