В начале каждого месяца, какой бы ни стоял за окном Париж, дождливый или каштановый, Саломея Николаевна садилась за бюро, отсчитывала двести франков и надписывала конверт знакомым размашистым почерком: Медон, потом Кламар, потом Ванв, куда очередная нищая квартира загоняла семью Цветаевой. — Опять Марине? — Тэффи, заглянувшая на чай, кивнула на конверт. — Опять. — Саломея промокнула чернила. — Она называет это иждивением. Придумала же слово: звучит как приговор суда. — А вы что называете это? — Двумястами франками, Надежда Александровна...