Он уже сутки не приходил в себя, мечась в горячечном бреду по широкому царскому ложу. Веки его были плотно смежены, из приоткрытого рта с шумом вылетали сиплые вздохи. Всем было очевидно, что дело идет даже не на дни, а на часы. Но юный организм отчаянно цеплялся за жизнь, пытаясь выкарабкаться из губительного оспенного омута. В редкие моменты ему становилось лучше, и тогда Остерман с надеждой всматривался в бледный лик государя — может, отступила болезнь, может, миновал кризис? Но во взгляде Петра не было никакой осмысленности — он беспорядочно переводил его на окружение, никого не признавая...