Февраль 1942 года. Ленинград. В огромной, промерзшей насквозь мастерской Академии художеств горит одна керосиновая лампа. Она страшно коптит — керосина мало, фитиль приходится держать низко. Окна выбиты взрывной волной и забиты фанерой, поэтому даже днём здесь темно, как в погребе. Термометр не поднимается выше семи градусов. Пахнет гарью, сыростью и холодным камнем. За столом, ссутулившись, сидит полуслепой старик. Ему шестьдесят восемь, но выглядит он старше — лицо заострилось, кожа обтянула скулы, руки от голода дрожат...