Эту кастрюлю я ненавидела больше всего. Эмалированная, в мелкий весёлый цветочек, с оббитым краем. В ней всегда должна была быть еда. Плотная, мужская, «настоящая». Если кастрюля пустела к пяти вечера, в доме начинал сгущаться холод. Не тот, что на улице — в Сургуте в ноябре минус двадцать пять это норма — а другой, домашний. Олег не орал. Он просто ходил мимо, тяжело вздыхая, и смотрел на меня так, будто я лично украла у него право на жизнь. Я стояла у плиты, чувствуя, как мокрые волосы липнут к затылку...