В нашей квартире на Садовой улице, где паркет помнил еще брежневские времена, а чугунные батареи грели с переменным успехом, назревала технологическая революция. Точнее, контрреволюция. Ее идеологом и бессменным лидером был мой муж Игорь. — Зачем нам стиралка? — вещал он в субботу утром, стоя посреди ванной комнаты со страдальческим выражением лица. В руках у него была инструкция к новой стиральной машине-автомату, которую я заказала неделю назад. — Руками надежнее! Ты посмотри на эти программы....

Вик полулежал на белом самоочищающемся диване. Ритмично, механически он вгонял шприц в бедро. Вытаскивал рывком, чтобы выступила кровь — красная, тёплая. И снова вгонял иглу, как можно глубже. Заражения Вик не боялся. Металл иглы самоочищался. В зазоре вентиляционной решётки светился огонёк УФ-лампы. Воздух был стерилен. Жилой отсек, обитый упругим пластиком, был стерильным. Жизнь, обеспеченная Искином, была стерильной. Стена напротив мигнула. С экрана пожилой мужчина с идеально правильными чертами лица укоризненно покачал головой...

27 июля 1841 года, около пяти часов пополудни, на склоне горы Машук, между грозовыми раскатами, прозвучал пистолетный выстрел. Пуля, выпущенная отставным майором Николаем Мартыновым, пробила грудь Михаила Лермонтова навылет — через правое лёгкое в левое. Официальное извещение о смерти, появившееся через два дня, обходило саму смерть почти мифологическим иносказанием: «15-го июля, около 5 часов вечера, разразилась ужасная буря с громом и молнией; в это самое время между горами Машуком и Бештау скончался лечившийся в Пятигорске М...