Майское солнце, ленивое и жирное, как привокзальный пирожок, заливало кабинет русского языка и литературы предвечерним суслом. В этом золотистом мареве, соткавшемся из столетней меловой пыли и испарений тридцати немытых подростковых тел, было что-то глубоко византийское, торжественное и скорбное. На пятой минуте урока класс шестой «Г» окончательно погрузился в летаргию. Задние парты, оккупированные прыщавой субкультурой, тихо исходили слюной на раскрытые тетради, а отличница Евгения по фамилии Кисель, обмирая от священного ужаса, глядела на учительский стол...