Санкт-Петербург в мае раскрывался предсмертной красотой имперского фасада, омытого балтийской сыростью. Платон Пантелеймонович Похотливый шествовал по набережной Мойки, заложив руки за спину. Его безупречное пальто цвета графита гармонировало с серостью неба, а в уме роились мысли исключительной строгости. Он размышлял о девальвации духа и монетаризме. Мир вокруг казался Платону Пантелеймоновичу хрупкой экономической моделью. Прохожие двигались, словно транзакции. Капли дождя падали, как проценты по безнадежным кредитам...