I Митька уж не помнил, сколь вёрст и сколь ночей брёл он по зимней псковской чащобе, сколь раз пил он из подтаявших ручьёв и сколь раз грелся он в мягких сугробах. Злобная выдалась та зима. Столь же лютая и гиблая, сколь лютой и гиблой была война, в которую замело лихую душу Митьки. Персты его более не сгибались, а задубевшие колени ныли и хрустели, пробиваясь сквозь буреломы и вихри острого снега. До самой русской земли он избегал большака, ибо знал и о разъездах, и о таких же лихих молодцах, кому повезло сбиться в стаю и наживаться на проклятом деле...

Зима 1564 года сковала землю так, что даже колокольные языки звенели глухо, будто боялись разбудить что-то страшное. В Москве шептались о заговорах, о вельможах, что будто бы сговорились с Литвой и Польшей, чтобы свергнуть царя. Для Ивана Грозного эти слухи падали на давно взрыхлённую почву: в его памяти ещё свежи были воспоминания о боярских смутах его детства, когда сильные мира сего играли юным княжичем, как пешкой. Теперь он был не мальчиком, а государем — но страх перед изменой только вырос, превратившись в тяжёлую, давящую уверенность: кругом враги...