Зима в Ольховке в этом году выдалась лютая. Деревья стояли в тяжелых меховых шапках, а забор жалобно поскрипывал под напором северного ветра. Я, Марья Степановна, в свои пятьдесят пять еще крепко держалась на ногах: и дрова колола, если прижмет, и корову Зорьку в одиночку обихаживала. Но сердце в тот вечер колотилось не от работы, а от радости. Мой единственный сын, Павлик, мой свет в окошке, ехал из самой Москвы. Не один — «с сюрпризом», как он выразился в коротком телефонном звонке. Я-то, наивная, думала: ну, может, машину сменил или повышение получил...

Зал суда номер двенадцать пах паленой бумагой, старой кожей и дешёвым моющим средством. В узкое окно, засиженное пылью, пробивался бледный луч мартовского солнца, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Катя смотрела на эти пылинки, потому что смотреть на Виктора было выше её сил. Виктор сидел по правую руку от неё, вальяжно раскинувшись на казенном стуле. Он не просто разводился — он праздновал триумф. Его дорогой костюм, сшитый на заказ, казался инородным телом в этом обшарпанном помещении, среди усталых людей и бесконечных папок с делами...