В одной американской лаборатории есть комната, устроенная проще некуда. Два стула, стол, диктофон и занавеска. На один стул садится медиум и рассказывает вслух, спиной к слушателю. На второй садится человек, потерявший жену или сына, и молчит. Ему нельзя подать голос, нельзя кивнуть, нельзя даже податься вперёд. Он только слушает, как о нём, о его жизни, о его умершем говорят то, чего почти никто не знает. Комнату собирали не для эффекта. Её собирали, чтобы убрать всё, что можно убрать: взгляд, подсказку, обмолвку, узнавание в лицо...

— Мой сынок голодненький! Живо готовь ужин! — скомандовала Тамара Васильевна, едва я успела переступить порог собственной квартиры, закрыть за собой дверь и стянуть с правой ноги сапог. Я даже пальто не сняла. Просто замерла в коридоре с одним сапогом в руке. В нос ударил густой аромат чужого сладкого парфюма, который намертво перебил привычный запах моего дома. На часах было начало восьмого вечера пятницы. Всю неделю я закрывала сложный квартальный отчет, спала по пять часов и питалась крепким кофе...