Вечерело, и от реки тянуло сыростью. Но ветер гнал эту стынь обратно, в низину, позволяя солнцу напоследок скользнуть по рубленым бокам крайнего дома, стоявшего на отшибе, у самого оврага. Дом был крепкий, с резными наличниками. Ставни, выкрашенные в синий цвет, уже облупились, но общий вид у избы был справный, хозяйский. Возле оврага буйно, в пояс человеку, поднялась крапива, а за ней, цепляясь колючками за трухлявые жерди, разросся дикий малинник. В этом малиннике, устроив себе лежку, словно зверь, уже битый час сидел Никифор по прозвищу Косолапый и не сводил глаз с дома...

– Ну, рассказывай, как доехала? – Татьяна стояла в дверях, пытаясь выглядеть заботливой для соседки, которая наверняка подглядывала в глазок. – В поезде не трясло? А то слышала, вагоны старые, люди жалуются… Маша молча поставила чемодан у порога. От этого “рассказывай” у неё внутри всё сжалось. Ей не хотелось ничего рассказывать! Хотелось просто пройти в свою комнату, закрыть дверь, лечь лицом к стене и дать себе право ещё немного поплакать. Но в этом доме право на слёзы нужно было заслуживать, а Маша его не заслужила...