Шум стоял невообразимый: многоголосый, животный рев толпы, в котором радость мешалась с яростью, а страх — с облегчением. Они тащили его. Веревками, въедавшимися в ладони, с помощью упряжных волов, которых стегали так, что шкуры лопались. Тринадцать с лишним метров плоти, весящей, должно быть, десятки тонн, волокли по гальке и песку, подальше от спасительной для него воды. Чудовище, полвека державшее в страхе пролив, задыхалось на суше под ликующие крики своих жертв. Картина, достойная пера не историка, а какого-нибудь обезумевшего художника, рисующего оргиастическое жертвоприношение...