Первые три дня для Ксюши превратились в мучительный, затяжной кошмар с запахом полыни и гноя. Ада металась в бреду, её температура скачками то поднималась до такого жара, что казалось, кожа горит, то падала, вызывая дрожь и озноб под толстым слоем одеял. В эти моменты Ксюша улавливала отрывки слов, от которых кровь стыла в жилах: незнакомые имена, просьбы о прощении и злобные проклятия. Баба Лида спала короткими перерывами, сидя на табурете, поила Аду горькими настоями с ложечки, меняла повязки и ворчала про «дырявые шкуры» и «дурную кровь»...

Олеся поправила ремешок сумочки, который больно врезался в плечо, и еще раз сверилась с номером дома. Старая пятиэтажка в одном из тех районов Москвы, которые риелторы ласково называют «тихим центром», выглядела устало. Облезлая краска на козырьке подъезда, запах мокрого асфальта и вечной сирени — всё здесь дышало детством, от которого Олеся старательно убегала последние десять лет. В кармане завибрировал телефон. Звонила мать. — Ты уже там? — голос Натальи Петровны дрожал от предвкушения. — Леся, ты только не давай им спуску...