Кордон встретил их мелким, занудным дождем. На вышке бывшего блокпоста «Долга» лениво дымила папироса часового. Для военных они были просто статистикой в графе «естественная убыль», для Сидоровича — клиентами с почти полными рюкзаками. — Значит так, наука, — буркнул Хриплый, затягиваясь едким самосадом. Дождь шипел, попадая на раскаленную банку из-под тушенки, которую он использовал вместо пепельницы. — Идем вдоль насыпи до тоннеля под дорогой. Там минуем «электру» под железнодорожной насыпью, молимся Зоне, выходим у АТП...

Ночь на Свалке пахла жжёной резиной и тушенкой «Великая стена». Костерок наш — консервная банка из-под чего-то стратегического — чадил в небо, пытаясь пробить низкие свинцовые тучи. Сидим втроем: я (Бледный), Хрыч и Мент. Хрыч свое погоняло оправдывал полностью: кожа у него была цвета старого пергамента, натянутая прямо на череп, а глаза светились тем особым безумием, которое бывает только у тех, кто видел рождение Зоны и не сошел с ума лишь потому, что забыл, как это делается. Мент... ну он и есть мент...