Они углубились в редколесье, которое на карте выглядело как безобидный зеленый массив, а в реальности оказалось лабиринтом из оврагов, заросших колючим кустарником. Склон одного из них группа преодолевала особенно долго. Кедр несколько раз останавливался, поднимая сжатый кулак вверх, и вся цепочка замирала, превращаясь в неподвижные изваяния. В эти минуты тишина давила на уши сильнее, чем рокот тяжёлой бронетехники. Бушмарин в такие минуты слышал только стук собственного сердца – тяжелый, гулкий, отдающийся в висках, – и собственное дыхание, которое казалось оглушительно громким...

Исак вытер шило о край фартука. Пятно вара на указательном пальце никуда не делось, и он знал, что не денется ещё лет десять. В мастерской было тихо. Ованес сидел у окна, держал между коленями колодку и тянул дратву — медленно, как его учили в прошлом году. За стеной шумел Балат: где-то спорили о цене на рыбу, где-то стучали по меди. Сюда доходило только эхо. На низком столе лежала пара сапог. Чёрная кожа, хороший шов, шнурок тонкой работы, с двойным узлом у голенища. Исак заканчивал вторую пару для Мурата-аги третью неделю...