Мы объявили Бога мёртвым, прибрались в храме, вынесли иконы — и тут же водрузили на освободившийся алтарь смартфон, баночку с магнием и аккуратно сложенный флаг. Двадцать первый век гордо зовёт себя светским, рациональным, повзрослевшим. Только ведёт он себя ровно как тот подросток, который перестал верить в Деда Мороза, но продолжает писать письма — теперь уже мирозданию, иммунитету и справедливости. Сакральное никуда не делось. Оно просто сменило прописку, обзавелось свежим словарным запасом и теперь требует поклонения, ни разу не произнося слова «Бог»...

В святилище стояла тяжёлая, почти осязаемая тишина, пропитанная запахом лилий и общим ощущением утраты. Элиас неподвижно стоял у гроба из красного дерева, опустив голову так низко, что его дрожащие плечи выглядели как беззвучный плач. Священник продолжал молитву, но слова тонули в напряжении, которое сковало всех присутствующих. И именно в этот момент тишина была нарушена. Из гроба донёсся слабый, влажный шорох — затем резкий, судорожный вдох. Пальцы женщины дрогнули. Потом — снова. Её губы приоткрылись, и в зал прозвучал хриплый голос: «Он… отравил меня». По залу прокатился коллективный вздох ужаса...