Будильник я переставила ещё с вечера, на четыре пятнадцать. А в двадцать минут пятого из прихожей потянуло палёным. Стас стоял у гладильной доски в майке и держал утюг над белым рукавом так, будто рукав мог его укусить. На манжете уже темнело рыжее пятно размером с пятирублёвую монету. – Это что такое? – спросил он. – Каши нет, рубашка мятая. Ты заболела? – Нет. Я выспалась. Двадцать семь лет мы женаты, и семнадцать из них я дежурная по пригородному вокзалу. Смена с пяти утра, из дома выхожу в четыре тридцать пять...

В двадцать минут девятого, после суток в котельной, я открыла дверь своим ключом и услышала, как на моей кухне двигают банки. Нонна Аркадьевна стояла у распахнутого шкафа и расставляла крупы по росту, как когда-то расставляла классные журналы в учительской. В свои семьдесят два она всё ещё держала спину по-завучески, будто за ней следил весь педсовет. Гречку налево, рис направо, а мою банку с кофе на самую верхнюю полку, куда я без табуретки не достаю. – Олеся, ты бы хоть подписала, где у тебя что лежит, – сказала она, не оборачиваясь...