Псков. За 24 часа до наступления. Дождь барабанил по остаткам крыши особняка на Сергиевской улице. Три этажа дореволюционной кладки, левое крыло провалилось после прямого попадания фугаса еще в 1942-м, но правое держалось. Как и сам хозяин кабинета, расположившегося в бывшей гостиной с уцелевшим камином из серого мрамора. Патефон играл вторую часть Бранденбургского концерта. Игла мягко скользила по пластинке, и Бах заполнял пространство. Строгий, математически выверенный, безупречный. Именно таким оберст Клаус фон Рейн представлял себе идеальный порядок вещей...

— У тебя были голоса? — Демьян, голос, не слова, только интонация. — Демьян брат? — Да. — Живой? — Нет, сорок первый год, Вязьма. — Ты отвечал? — Нет, понял, что не настоящее, сразу. Настоящий голос идет со словами, этот шел без слов, только как говорит. Ничто, это бывает от голода и холода вместе. На Ангаре один раз тоже было. — Ты до трех суток ходил в одиночку всегда? — Да. — Почему не взял никого? — Двое шумнее, двое оставляют двойной след. Двое едят вдвое, если случится долго. — Рота не могла помочь? — Рота не умеет так, я сам не умею так с другими...