— Ты хоть понимаешь, что это сюр какой-то? Просто, мать твою, абсурд! — Марина швырнула на кухонный стол огромный, перевязанный бечёвкой пакет, из которого глухо стукнулось о столешницу что-то тяжёлое. Я вздрогнул от неожиданности, чуть не пролив чай на скатерть. Жена стояла посреди кухни, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, и в её глазах стояли злые слёзы. На дворе стоял ноябрь, за окном хлестал дождь пополам с мокрым снегом, а у нас на кухне, кажется, начиналась буря похлеще. — Мариш, ты чего? Что случилось? — осторожно спросил я, отставляя кружку...

Галина Петровна всегда считала свою «двушку» в Химках не просто недвижимостью, а продолжением собственного тела. Каждая трещинка на потолке была ей знакома, каждый скрип паркетной доски в коридоре — предсказуем. Эта квартира была ее крепостью, тихой гаванью, которую она выстраивала десятилетиями после смерти мужа. Здесь пахло уютной старостью: сушеной мятой, лавандой от моли и ванильным сахаром. Но крепость пала в один дождливый октябрьский вечер. Когда ключ в замке повернулся дважды, Галина Петровна, вытирая руки о передник, вышла в прихожую с привычной улыбкой...