Таня поставила второй чемодан возле двери и опустила ручку. Дима наблюдал за ней с той снисходительной улыбкой, от которой раньше у неё начинали дрожать пальцы. Улыбка означала: побесишься и перестанешь. Потом сама приготовишь ужин, напомнишь про платёж и положишь деньги на мамину карту. — Ты закончила? — спросил он. — Теперь давай нормально. Маме обследование оплатить нужно. Карине за машину внести. У меня сейчас нет. Из телефона, лежавшего у него в ладони, донёсся голос Галины Петровны: — Только не говори ей, что для Карины...

— Мам, ну Оля же не откажет, — сказала Таня в трубку так, будто Ольга стояла не в соседней комнате, а вообще не существовала. Ольга стояла в соседней комнате. С чашкой чая, из которой уже не поднимался пар. — Не откажет, — согласилась Валентина Николаевна где-то на том конце провода. — Она у нас добрая. Слово «добрая» в этой семье давно перестало быть комплиментом. Оно звучало как должность. Как график дежурств, который никто с Ольгой не согласовывал, но который она почему-то исполняла одиннадцать лет подряд...