Мир висит не на волоске — мир висит на безымянном пальце руки, тянущейся к дневнику с латинскими заклинаниями в подвале ветхой хижины. Мир колеблется в зрачке расширенном, в зрачке, затянутом дымкой «гомеопатического» откровения, в зрачке, который видит не то, что велят видеть жрецы подземного бункера, а некую изнанку самого бытия, где стены зеркальной комнаты прочны не по физической, а по метафизической причине. Ибо прочность их есть прочность самого жанра, твердыня штампа, о которую разбивается не тело, но сама возможность иного существования...

Выбеленные ветрами и солнцем кости торчат из красноватого песка. Конь под Орландо фыркает и косится на них с опаской, обходит по широкой дуге. Два десятка черепов провожают его взглядами полных песка глазниц. Кажется, даже поворачиваются следом. По обе стороны торчат обглоданные временем колонны из чёрного гранита. Меж ними гуляет горячий ветер, высвистывает в щелях тревожную мелодию. — Почему в пустынях так много руин? — сказал Орландо, ни к кому не обращаясь. — Потому что люди здесь больше не живут...