— Вера, зайди в кабинет, нам надо серьёзно поговорить. Голос Николая Петровича прозвучал ровно, даже буднично. Я как раз спускалась по лестнице, придерживая подол нового розового платья, которое сама выбирала к своему дню рождения. Мне исполнилось восемнадцать, солнце заливало холл сквозь высокие окна, где-то на кухне хлопотали повара, приглашённые на вечер. Я ожидала услышать совсем другие слова, тёплые, может быть, даже чуть торжественные. Но интонация отца, сухая, без единой улыбки, заставила меня на секунду замереть на ступеньке...

После двенадцати совместно прожитых лет Даниил оставил мне швейную машинку, три кастрюли и коврик в прихожей. Просто смех один! Особенно машинка. Она стояла у двери, как ставят мусор на лестничной площадке, забирай, кому нужно. Старая, черная, тяжелая, с чугунной станиной. На корпусе кто-то нацарапал гвоздем инвентарный номер – 8074, – и в царапинах поблескивала медь. Машинка была его бабки, бабы Шуры. Та шила на ней всю жизнь, с шестидесятых годов, и хранила, как иные хранят иконы: протирала тряпочкой, смазывала, не давала никому трогать...