— Архип, ты глянь на баловницу, опять хвост трубой и к двери жмется, — проговорила Анна, вытирая льняным рушником глиняную миску из-под вечерней простокваши. — Мышей в подполе тьма, а она нос воротит. — Пусть побегает, мать, — отозвался глуховатым басом отец, не отрываясь от починки крупноячеистой мережи. Пальцы его, загрубевшие от постоянной студеной волны и смолы, ловко орудовали костяной иглицей. — Кошка в избе — хозяйка вольная. Захочет — мышь прижмет, захочет — на завалинке свернется. Не неволь ее...

– Александр Васильевич, побойтесь Бога, не раздевайтесь, – старый швейцар кондитерской Доминика, чья ливрея давно выцвела под безжалостными петербургскими дождями, загородил дорогу Никитенко, едва тот успел ступить в тепло вестибюля. Старик пах влажным сукном и дешевым табаком. Он испуганно оглянулся на тяжелые дубовые двери, за которыми гудел Невский проспект. – Вас ищут. Час назад заезжал поручик из Третьего отделения, расспрашивал господина Доминика, часто ли вы здесь бываете и с кем откушать изволите...