– Ты не сердись, сыночек, что каша нынче подгорела, – ласково говорила Агафья, качая пустую люльку. Точнее, в ней лежала только аккуратно свернутая пеленка. Агафья бережно трогала люльку, словно стараясь спугнуть сон едва сомкнувшего веки младенца. А с печки за матерью наблюдали Даша с Алешкой. Они сидели прижавшись друг к другу и переглядывались непонимающе. Даше исполнилось девять, Алешке – семь, но они были достаточно взрослые, чтобы понимать: с их мамой происходит нечто странное. В деревне Вязовка Агафью знали хорошо...

Колыбель из сеней унесли. В ней ещё не было ребёнка. Я увидела это в шесть утра, когда вышла за дровами. Дверь из избы в сени открыла, как открываю тридцать пять лет, плечом, потому что руки заняты ведром, и остановилась на пороге. Под стеной, где вчера вечером стояла колыбель, лежала сложенная вчетверо простыня. Та самая, которой я её накрывала, сложенная аккуратно, по углам. А колыбели не было. Наружная дверь стояла притворённая, но не заперта на крючок. Я её не запирала, это правда. У нас в Ключах на ночь запирают только сараи с инструментом да совесть, и то не всегда...