— Вы хоть понимаете, что натворили? — голос Алины сорвался на хриплый шепот, отчего побелевшие губы задрожали мелкой, неконтролируемой судорогой. — Вы понимаете, что там было? — Не кричи в моем доме, деточка, — Римма Васильевна даже не повернула головы от раковины, продолжая методично, с расстановкой скоблить ножом молодую морковь. Оранжевая стружка тонким слоем ложилась на мокрое дно эмалированной миски. — И дверью хлопать не смей. У меня давление со вчерашнего дня скачет, а тут ты со своими истериками с порога врываешься...

– Эй, любезная! Окно закрой. Дует. Я как раз подсовывала вторую подушку под спину Демьяну Никитичу и обернулась не сразу. Голос шёл от окна, с крайней койки. Новенький лежал на боку, лицом к телефону, и на меня не смотрел. Было десять минут восьмого. В четвёртой палате шесть коек, пахло хлоркой и ночью, под потолком гудела лампа. Я всегда прихожу в это время и обхожу своих прооперированных, пока в отделении тихо. Халат с бейджем висел в кабинете: до пятиминутки я хожу налегке, в одном костюме. Про новенького мне успела шепнуть постовая сестра...