Будильник по-викториински — это не звук. Это ощущение. Ты ещё не открыла глаза, а уже знаешь: сейчас начнётся. Сначала тихий стук — тук-тук-тук — где-то на грани сна. Потом громче. Потом ритм ускоряется, и ты понимаешь, что стучат кастрюлей по батарее. Восемь утра. Ровно восемь. Виктория Петровна сверяет часы с радиоточкой, потому что «телефону верить нельзя, там время сбивается». — Танька! Вставай! Одиннадцать часов скоро! На часах — восемь двенадцать. Восемь двенадцать. Ноябрь за окном, серый, как полотенце, которое Виктория Петровна повесила сушить на кухонное окно — «чтобы сквозняк не дул»...

В июне, когда Лера, обливаясь потом в тесной примерочной свадебного салона на Кузнецком, вдруг поймала в зеркале свое отражение она не узнала себя. Из зеркала на нее смотрела худая шатенка с огромными, как блюдца, глазами, в которых плескался не восторг, а загнанная вглубь паника. Платье было тяжелым, с жестким корсетом, который впивался в ребра, и многослойной юбкой, шуршащей при каждом движении, словно потревоженная змея. – Ну что, Лерусь, берем? – мама всплеснула руками. – Красавица! Павлик ахнет...